Автор Тема: Жил-был стол.  (Прочитано 3482 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Жил-был стол.
« : 09-02-2013, 13:59:43 »
 
                          ЖИЛ-БЫЛ СТОЛ


                                             I.
…Поздняя осень. Уже не та, чудесная, прекрасная, золотая, а холодная, серая, промозглая и тоскливая.
Обитатели дачного домика приуныли. Они всегда в такое время года чувствовали себя неуютно. Осеннее солнце уже не грело, и в доме было очень холодно. Темнело рано, что только добавляло уныния.
Какие обитатели? – возможно, поинтересуетесь вы. Кое-какая мебелишка: платяной шкаф, трюмо, диванчик, пара стульев и  обеденный стол. Несмотря на свой почтенный возраст, долгое время он был главой этой нехитрой комнатной меблировки.
Было время, он был объектом всеобщей любви и внимания со стороны людей,  и отвечал им той же монетой. Он был галантен, как настоящий кавалер и был верным  другом семьи, – этот видавший виды пожилой обеденный стол. Он был сделан из  белой акации, дерева, несомненно, благородного,  был изящным, представительным,  четыре точеные ножки его были инкрустированы бронзой.
     Таким образом, можно было сказать, что  стол был дворянин по происхождению.  И не только потому что, дерево из которого он был сделан, было благородной породы, а еще был  он уроженцем петербургской фабрики   «Мельцер и К», поставщика императорского двора. Теперь, оглядываясь назад на свою прожитую жизнь, стол с грустью вспоминал, как замирало что-то внутри у него, видимо то, что у людей называется сердцем, у столов не знаю, как и назвать, в предвкушении спокойной и беззаботной жизни. Первый его хозяин, высокий, статный, с безупречной выправкой  морской офицер   и приучил его к высшей светской культуре: прием пищи по расписанию, вилки – слева, ножи и ложки – справа; локти – за пределами столешницы. Из мебельного магазина стол приехал в квартиру офицера. Он был горд несказанно и своим происхождением, и своим великолепным видом, и ничто не предвещало каких-то жизненных передряг и
неприятностей. О, как же был он наивен, этот  новенький, сияющий великолепным лаком, обеденный стол.
Ну не мог же, в самом деле, он знать, что принесёт грядущий 1914 год!
      Обстановка в доме очень ему понравилась и он с несказанным удовольствием принялся исполнять свои обязанности. Ему нравилось находиться в компании шести замечательных мягких стульев весьма изящной формы, правда, временами они были немного заносчивы, но стол, по природному своему добродушию, не заострял на этом внимания. Молоды, озорны, вот и не всегда почтительны, да к тому же, они считали себя
старожилами, а стол всё-таки был новичком. Огромных размеров престарелый буфет с витиеватой, несколько излишней, по мнению стола резьбой, старался, разумеется, поставить эту веселую компанию на место, но стулья и тут бывали недопустимо вольны.  Стол возмущался их фамильярности по отношению к старику-буфету, но тот часто говорил:
- Полноте, я нисколько не обижаюсь. Они - славные малые, просто возраст у них ещё такой, глупы-с…
Стол не возражал в таких  случаях, хотя стулья, между прочим, были  его старше, года на три, не меньше, а он себе таких вольностей ну никак не мог позволить.
      Кроме вышеназванных стульев и буфета, в столовой обитала ещё одна представительница мебельного сословия, это внушительного размера тумбочка неизвестного происхождения, которая весьма странно смотрелась в довольно изысканной столовой, правда на ней достаточно уютно пристроилась настольная лампа. Эту лампу хозяин  когда-то привёз из Екатеринослава. С тех пор она в доме и прижилась.
      К прочим обитателям  столовой можно отнести серебряные приборы весьма высокого происхождения и великолепные сервизы из китайского и саксонского фарфора – те жили в буфете, где командовала всем толстая, дородная супница, кажется уроженка Баварии.
      Только стол, как говорится, обжился, пообтёрся, как в июле этого года началась война с германцем.
Офицер отправился на фронт, оставив его заботам свою семью: жену, сына, дочь и мать-старушку. Стол старался, как мог:  накрывался три раза в день, не скрипел и не требовал особого ухода.
      Несколько раз хозяину удавалось проведать семью, он приезжал с фронта домой. И сразу стол преображался. Его покрывали белоснежной кружевной скатертью. Она казалась ему милейшей барышней. Он с трепетом впитывал ее свежесть, наслаждался её  чистотой и ласково называл её скатертью-самобраночкой. Сервировался стол по высшему разряду: сервиз саксонского фарфора, столовое серебро, батистовые салфетки. А какие подавались блюда!
Закуски – отварная телятина с морковью и ореховым соусом,  рольмопсы (маринованная сельдь, скрученная в рулетики, которые скреплялись деревянными палочками, внутрь добавляли корнишон и лук) с соусом по-испански,  салат из дичи;
первые блюда – консоме по-немецки, (в переводе с французского «consommé» означает крепкий бульон из мяса с пряностями, бульон двойной крепости. Происходит от глагола «поглощать». Ударение на последний слог консомЕ), солянка сборная мясная;
вторые блюда –  заяц тушеный по-берлински, биточки по-русски, антрекот по-венски;
пироги – кулебяка, расстегаи, курник и пирог с осетриной;
десерт – птифуры (птифур (фр. petits fours) — ассорти из разного      маленького печенья (или пирожного), которое чаще готовится из одинакового теста, но отличается оформлением и добавками), эклеры, буше.
Да разве всего упомнишь!
Алкогольный арсенал – на выбор, к любой дичи, рыбе и десерту.
      Водочка «Московская особая» - это к горячим закускам.
      Вина: красное сухое «Шамбертен» - это к мясу; белое сухое «Шабли» - это к рыбке, дамы и господа, и к копченостям.
      Коньячок – к роскошным кубинским сигарам и бразильскому кофе.
            Вообще-то, отношение стола к алкогольным напиткам было неоднозначным. Ну да, горячие, веселящие, бодрящие,
компанейские. Ну и что? Кому-то хороши, а кому-то и лачок подпортить можно, или… было, было, чего уж таить, конфуз-с, салат на красавице-самобраночке, и кулаком-с по столешнице один крепко подвыпивший поручик съездил! Хорошо хозяин – белая кость, всё любит в меру. От того и пьяным не бывает.

 Своими самыми сокровенными мыслями стол делился с любимой скатертью.
- Голубушка, ну посмотрите же, кого вы покрываете. Субъект вашего внимания обладает многими достоинствами. Взгляните, сударыня, я тверд и прочен! А как красива моя текстура! Взгляните, я безупречен! Я из белой акации, дерева, несомненно, благородного. Мои корни древние и родовитые… Мы просто созданы друг для друга, милая моя сударыня!
      На что белоснежная красавица только вздыхала и говорила:
- Ах, полно, сударь, вы смущаете меня! Право слово, не ровен час еще услышит кто, то-то повод для досужих разговоров и домыслов!
      Стол сначала немного обижался на неприступную холодность накрахмаленной красавицы, но потом поразмыслил и решил, что его галантность и красота рано или поздно все равно привлекут внимание чаровницы. Ах, вот встречаться бы почаще! Стол обожал, когда в конце званого обеда хозяйка брала в руки гитару. Голос у нее был сильный, такой бархатный и мелодичный! Очаровательный голос, просто колдовской!
     « Утро туманное, утро седое,
      Нивы печальные, снегом покрытые,
      Нехотя вспомнишь и время былое,
      Вспомнишь и лица, давно позабытые…»
О, эти романсы… Они были великолепны! Ах, как же они нравились столу!
      Стол непременно подпевал хозяйке, отражая от поверхности ее голос.
      « Отцвели уж давно хризантемы в саду,
         Но любовь все живет в моем сердце больном…»
Был у него и единственный, неповторимый, любимый романс. «Белая акация» конечно.
      «Белой акации гроздья душистые,
        Вновь аромата полны,
        Вновь разливается песнь соловьиная,
        В тихом сиянии чудной луны!..»
Если бы стол умел плакать, наверное, слез не смог бы сдержать.
-Ах, вздыхал он грустно, - ведь я не всегда был этим лакированным столом, а был я ветвистым деревом, в «тихом сиянии чудной луны…»
       «Годы давно прошли, страсти остыли,
         Молодость жизни прошла,
         Белой акации запаха нежного,
         Верь, не забыть мне уже никогда...»
- Это правда, горькая правда моей жизни.… Не шелестеть мне больше листвой, милая, -  говорил стол кружевной накрахмаленной красавице – скатерти,- не цвести, не слушать в роще соловья, не давать приют влюбленным, не радовать их, юных, ароматом своих цветов, но запаха белой акации не забыть мне никогда! Ах, какой романс! Поэма моей жизни!
      А скатерть все теснее прижималась к нему, лакированному красавцу зеленовато-желтого цвета.

                                                        (Продолжение следует)




Оффлайн Олег Бунтарев

  • Писатель
  • БОЛЬШОЙ ДРУГ
  • Друг
  • *****
  • Сообщений: 15394
  • Country: ru
  • Репутация: +10470/-0
  • Пол: Мужской
  • Здравствуйте друзья
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #1 : 10-02-2013, 03:40:04 »
Светик, как здорово ты пишешь. Спасибки!
Защити слабого, огради беззащитного, порази лицемерного и срази врага РОДИНЫ.  :+++=:

Мои произведения


Оффлайн Амина

  • БОЛЬШОЙ ДРУГ
  • Друг
  • *****
  • Сообщений: 8521
  • Country: ru
  • Репутация: +35152/-0
  • Пол: Женский
  • Будьте счастливы!
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #2 : 10-02-2013, 11:12:35 »
Спасибо! Скорее бы продолжение!
Давайте жить дружно!

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #3 : 16-02-2013, 15:57:06 »
                                                  II.
      2 марта 1917 года Государь Император Николай II отрекся от престола. До стола и других обитателей гостиной  доходили разные слухи, один страшнее другого, и о государственной измене, и о предательстве России, и о бунте. Монархия пала. Власть перешла в руки Временного правительства. Охватившее город наводнение утопило незыблемые устои в потоке хаоса, безвластия и криминала.
      Крушение монархии больно ударило по столу: рацион резко оскудел. Жители боялись выходить на улицу, боялись собственной тени и силуэтов фонарных столбов… А потом город, не успевший как следует просохнуть от мартовского наводнения и слёз, охватил     октябрьский пожар, пожравший не только Временное  правительство, но и остатки чести, совести и продовольствия.
      Лютующей холодом, голодом и вероломством зимой 18 года, когда немец занял Ригу, Ревель, Минск, и над Петербургом, вернее, как стали говорить, Петроградом, нависла угроза падения, в дверь громко постучали:
- Хозяин, открывай, морда офицерская! Не то двери вышибем!
- Какое невежество! Звонок-то для чего!? – неприязненно подумал стол.
      Стук перешел в грохот кулаков, сапог и прикладов… Дверь распахнулась. На пороге перед непрошенными гостями встала хозяйка, побледневшая, простоволосая.
- Что вам угодно, господа?
- Господами рыбу в Мойке кормят! А мы – товарищи!
      В квартиру ввалились трое вооруженных солдат и с ними матрос: в петлицах – красный бант. Вторжение сопровождалось дурным запахом, который стол сразу учуял.
- Вы бы ноги потрудились вытереть…- робко сказала хозяйка.
- Ничего подотрешь, не развалишься, ишь, барыня! Ручки замарать боимся? Не приучены к труду? Подстилка офицерская!
      На защиту оскорбленной матери бросился сын, но получил сильный удар прикладом в лицо. Упал без чувств, аккурат головой под стол. Столу было хорошо видно, как из разбитого лица юноши струилась кровь, образовывая лужицу на паркете.
- Живой – слава Богу!- подумал стол, определив состояние юноши по кровавым пузырям, выдуваемым из носа.  Он дышал, стало быть, жив! Какое счастье! Дышит! Господи, спаси и сохрани!
  Охнув, мать упала на колени, обхватила сына за плечи, чуть приподняла, перепачкавшись кровью, и усадила, оперев о ножку стола. Стол чуть пошатнулся, но устоял.
 - Держу, держу.… Потерпи, миленький… Сыночек, голову, голову запрокинь…
      Солдаты, осматривая квартиру, разбрелись по комнатам. Перевернули все верх дном. Мать хлопотала над сыном: пыталась остановить кровь, прижимая носовой платок к разбитому лицу. Маленький носовичок не мог сдержать ни крови, ни материнских слез.… Да он и крови-то никогда не видел и не нюхал. Он беспомощно промок до нитки, превратившись из белого шелкового изящества в красную революционную тряпицу.
- Как бант у этих бандитов,- подумал стол неприязненно, но смолчал. Ему было очень страшно.
      Вот, сейчас и его перевернут, увидят отметину на брюхе, что он дворянин, особа приближенная к императору и прикладом… прикладом, а то и штыком! Хорошо хоть grand-maman и барышни нет дома. Мадам слегли, не перенесши отречения Государя, в больницу, а внучка – при бабушке сиделкой.
      Вернувшись в столовую, солдаты отрицательно покачали головами.
- Нету благородия, разтудыть его…
      Их взгляды вонзились в хозяйку. Женщина, тихо всхлипывая, поддерживала безвольно запрокинутую голову сына.
- А ну-тка, хватит выть! Где твой муж? Говори, контра!- рявкнул матрос.
- Ради всего святого! Да что же это? Кто вы? Что вам нужно?
- Я комиссар, представитель Петросовета. Нам известно, что твой муж – царский офицер, пошел супротив Советской власти,  вел антибольшевистскую агитацию, угнетал пролетариат! И вообще – он гнида золотопогонная, к стенке его!
- Он герой русско-японской войны! И сейчас воюет! С лета дома не был…

- Герой, говоришь? Морда он офицерская! Разберемся! Явится пущай в трехдневный срок, на учет определится, не то хуже будет!
- Куда уж хуже…
- А ну-ка цыц мне!! Дура! Развела тут демагогию! Смотри мне.…На первый…- матрос огляделся.- На первый раз именем Советской
власти законно реквизируем вашенское, стало быть, нашенское, барахло…
      Солдаты опять разбрелись по комнатам. Один остался орудовать в столовой. Он сразу подошел к буфету. Стал ловко извлекать буфетные ящики и выворачивать их содержимое на стол. Столовое серебро звенело, лязгало и больно колотило по столешнице. Скатерть, как могла, облегчала боль, смягчая удары металла по телу стола.
      Прибавив до кучи серебряное блюдо и два бронзовых канделябра, солдат, одобрительно крякнув, заломил углы скатерти, и затянул ее белые рученьки крепким узлом.
- Комиссар, посуду брать будем али как?
- Другим разом…
- Господа, потрудитесь объяснить, по какому праву…
- Ты свою буржуазную хрень нам не трави!- оборвал женщину комиссар.- Слыхала, что вождь мирового пролетариата сказал? Грабь награбленное! Вот как сказал, уразумела, дура! Во-ождь!
Ле-е-е-нин! Экспроприация экспроприаторов! Поняла, шлёндра офицерская! Деньги и драгоценности предлагаю выдать добровольно – это достояние трудового народа!
      Груженные набитыми под завязку наволочками и баулами, революционеры, не торопясь, с чувством собственного достоинства и с честью выполненного долга, покидали побежденную квартиру.
      Переброшенная через плечо одного из них белая скатерть, словно украденная Казбичем Бэла, исчезла в черном проеме двери. Со двора донеслось ее прощальное позвякивание серебром. Тише, глуше…
      Посреди залы – перпуганный горемыка-стол: забрызганный кровью, омытый слезами, нагой…
      Никогда больше они со скатертью не встретились.
                                 
                                                           (Продолжение следует)

Оффлайн Олег Бунтарев

  • Писатель
  • БОЛЬШОЙ ДРУГ
  • Друг
  • *****
  • Сообщений: 15394
  • Country: ru
  • Репутация: +10470/-0
  • Пол: Мужской
  • Здравствуйте друзья
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #4 : 16-02-2013, 19:03:06 »
Ждемс продолжения!  :beer:
Защити слабого, огради беззащитного, порази лицемерного и срази врага РОДИНЫ.  :+++=:

Мои произведения


Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #5 : 10-03-2013, 16:40:08 »
                                                                                   III.
           13 марта 1918 года в дверь позвонили. Дверной    звонок резким, изголодавшимся по  электричеству голосом, оповестил
присутствующих о чьем-то прибытии. Вначале робко с хрипотцой, затем все увереннее и звонче, он протрезвонил условный сигнал.
Сомнений быть не могло – рука Хозяина! Он вошел, заполнив собой все окружающее пространство.  Каждый уголок, каждый взгляд, каждый вдох – все тянулось к нему, стремилось, рвалось и растворялось, как в черной дыре.
 
Стол тоже передал ему часть соей энергии, часть своего положительного заряда, и сделал это вовремя. В противном случае, хозяин мог просто рухнуть без сил. А так только оперся на него рукой, и затрясся, не то от радости, не то от слез. А более всего от чахотки. Вместе с ним плакали его жена и дети: каждый по-своему, кто как мог. Стол тоже пустил скупую слезу, хотя он совершенно не умел плакать. Ну, с кем не бывает…
      Весь рухнувший было без Хозяина семейный мир, такой шаткий и зыбкий, мир во время войны и революции, с его появлением стал возрождаться и наполняться смыслом.
      Он не похож сам на себя. Лицо землисто-серое – цвета войны.  Фуражка без кокарды.  На нем не морская шинель, а серо-зеленая, обезличенная, без петлиц и погон. Сапоги – не начищены.      Вновь, как когда-то прежде, давным-давно, в той прошлой жизни, они были вместе. Но как прежде уже не могло быть никогда. Не могло.… И не будет.… Никогда.
      Вызов в ЧК.… Простились.… Ушел.… Пятые сутки... Вернулся. Живой…
      Усмехнулся горько:
- Военспец рабоче-крестьянского Красного Флота.
- Живой, родненький мой! Живой!- плакала хозяйка.- Но как же? Как ты и эти люди?
- Выбор у меня был не велик. В расход или в доход? Предложили в доход. Я согласился.
      Военспец РККФ дома теперь бывал не часто. Все больше по фронтам гражданской войны.

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #6 : 10-03-2013, 16:43:48 »
                                                   IV.
      25 октября 1922 года, после взятия Красной Армией Владивостока, Советы объявили о победном завершении гражданской войны, хотя «белое» сопротивление существовало еще несколько лет. А после установления в 1923 году Советской власти на Камчатке и Чукотке, Советы решили, что уже « сами с усами», и что военспецы им больше не нужны. Многие заслуженные перед Советской властью военачальники были изгнаны из армии и флота, не взирая на звания и награды.
      Хозяину, по мнению стола, крепко повезло. Его «задвинули» преподавателем в Военно-хозяйственную Академию. Однако это длилось не долго. Уже через год, по обвинению в контрреволюционной деятельности, хозяина арестовали прямо на лекции и препроводили прямиком на Гороховую.
      Неделя следственно-воспитательных «мероприятий» в подвале дома №2 вышеназванной улицы результатов не дала – «контра» упорно не хотела во всем признаваться, подписывать бумаги и освободить чекистов для решения других важных дел, которых было полным-полно. Решили перевести его в Кресты. Но эта империалистическая сволочь и там продолжала отпираться, морочить голову и портить чекистам нервы.
Третий месяц супруга хозяина, исхудавшая и осунувшаяся, обивала Крестовские пороги. Носила передачи, надеялась на свидание с мужем. Передачи брали, обещали и «свиданку» дозволить.…А он уже третий месяц как был расстрелян и закопан в
яме – общей могиле, на отшибе Богословского кладбища. Могилу сровняли  с землей. За три месяца она уже и зарасти бурьяном изрядно успела.
      А в одну из ночей пришли и за хозяйкой. Стол замирал от страха. О дальнейшей судьбе и самой хозяйки и ее дочери и сына стол так никогда и не узнал, но предположения были самыми мрачными, исходя из реалий наступившего времени. Из всей семьи в квартире остались  стол, настольная керосиновая лампа,  шесть венских стульев, да старик-буфет…

      … Новые жильцы заполняли квартиру (целых пять комнат) стремительно, как наводнение. Их было такое количество, и все они были такие разные, что стол сразу заподозрил неладное. Не могут все они быть родственниками, ни по количественному, ни по качественному составу!
- Похожи, как свинья на ежа, только шерсть не такая! Пропала квартира!- горестно ворчал он.
      Вот так столу  пришлось познать еще одно достижение Советской власти – коммуналку. Столу и прочим обитателям столовой еще повезло, в эту комнату вселилась вполне сносная семья – муж с женой и дочь. Со временем стол к ним привык – более-менее притерпелось, сладилось. Стол на них почти уже не скрипел. Даже обедали вместе. Не любил он, правда, когда на нем утюжили белье.
   Так все и шло своей чередой. Стол уже привык к своим новым хозяевам; многое изменилось в укладе жизни обитателей квартиры – время такое настало. И, конечно, наложило свой отпечаток на все и на всех. И на людей, и на окружающие их предметы. Изменился, ох, как круто изменился рацион, уж стол-то как никто иной мог об этом судить. Хорошо еще, что новый хозяин был из интеллигенции, и стол был избавлен от сервировки в виде поставленной на газету «Правда» чугунной сковородки и открытых консервных банок «Бычки в томате», одна из которых  в течение первых двадцати минут превращалась в пепельницу. В этом семействе, что несказанно радовало стол, все было чинно: и завтрак по утрам, и воскресный обед в одно и то же время и с безусловным присутствием всех членов семьи, и вечернее чаепитие за желтобоким самоваром. Мебель, как и люди, ко всему привыкает, ко всему приспосабливается. Так и обитатели квартиры привыкли к тому, что бывшая когда-то столовой комната стала служить и прихожей, и спальней, и гостиной одновременно для семьи из трех человек. Пребывая сначала в полнейшем недоумении, как же это возможно, вскоре и стол и другие обитатели бывшей столовой пришли к мнению, что в тесноте, да не в обиде, и весьма благосклонно отнеслись  к  вновь прибывшим: вешалке на стене, этажерке, битком набитой книгами, к кровати и немного потертому диванчику, на котором теперь стала спать Вероника – дочь хозяев. И даже
нормально отреагировали на появление ширмы в комнате – только настольная лампа презрительно фыркнула, запахло керосином:
-Фи, как пошло…
- Ну, так, сударыня, надо спальную часть от столовой отделить…- усовестил ее старый буфет, - полноте фыркать, уж как сложилось…
- Ой, - не унималась лампа, язвила, - вам ли говорить! Это с меня что взять, я рабоче-крестьянского происхождения, это вы у нас аристократия! А серебро столовое тю-тю, занавеси кисейные тоже тю-тю…
- Да уймись же! – прикрикнул стол. – Не те времена теперь, понимать надо!
- Да, да, господа, ой, прошу прощения, товарищи… - робко сказала этажерка, - я вот на днях газету читала, так вовсе не нужны будут вскоре столовые в доме, их заменит система общепита, так что не обессудьте, но вы вроде как вчерашний день…
- Да, - процедила лампа, - а спальни чем заменят? Системой обще…общеспания?
- Общежития…- буркнул диван.
- Это как это? Все вместе жить будут?- не унималась лампа.
-Да, вместе, система социалистического общежития.
- Ну и дела…- покачала абажуром лампа. – Дурдом какой-то!
- Где слов-то таких нахваталась? – неодобрительно сказал ей стол.- А-я-яй, а еще уважаемая лампа!
- Мне можно, я из рабоче-крестьянской среды!
- Какой рабоче-крестьянской! – рассмеялись стулья. – Вы самого что ни на есть купеческого сословия, мадам!
- А вот и нет! – разозлилась лампа. – Я  то, как раз, из рабочих и крестьян, а вот вы, вы все буржуи недобитые, вот так! – и обиженно 
надулась. – Не буду больше с вами разговаривать! Вы - чуждый моему восприятию элемент!
      Замолчали. Со стены с портрета на обитателей комнаты смотрел строго усатый мужчина с хитрым прищуром глаз. Портрет молчал. Он ни с кем не разговаривал. Просто молча наблюдал за происходящим. Как позднее узнали от вездесущей этажерки, это был портрет вождя всех времен и народов товарища Сталина. «Серьезный такой мужчина. Государственный…»- подумал стол.
      Так и протекала жизнь в ставшей коммунальной квартире на набережной реки Мойки. По счастью, люди, волею судьбы ставшие соседями по коммуналке, то ли в силу своего  старорежимного воспитания, то ли оттого, что редко бывали дома, а может в силу еще каких причин, жили достаточно дружно.  И обитатели квартиры были избавлены от скандалов и склок. Тихо и мирно было и на кухне, во всяком случае, если верить рассказам обитающего там самовара и другой кухонной утвари. И никто не воровал чужих вещей, и не портил борщ соседке.

- Ну и то, слава Богу!- думал обычно стол, слушая последние квартирные новости. – А то времена смутные, нравы непонятные и вообще – жизнь другая. Ох, какая же другая жизнь!
                                                            (продолжение следует)

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #7 : 23-03-2013, 15:24:06 »

                                                                             V.
      В личной жизни у стола тоже произошли перемены. Он стал жить вместе с полотняной клетчатой скатертью. Нельзя назвать было это сожительство счастливым, так как согласия стола никто и не спрашивал – поставили перед фактом. Вот тебе подруга жизни, нравится – не нравится, а быть вам вместе. И закончилась холостяцкая жизнь стола, ибо скатерть была теперь всегда с ним, и днем и ночью. Верная подруга сначала до крайности раздражала его. Все было не так: и длина, и фактура ткани, и цвет, и запах, и сам факт того, что теперь стол потерял свою красоту и главное – свободу. Скатерть, покрывая его, будто душила его свободолюбивую натуру. Как невозможно было теперь за грубоватой, без изящества, тканью видеть его блестящей полированной красоты, так и само ее присутствие на нем будто лишало стол свободы, сковывало и давило. Это было похоже на плен, его это раздражало и возмущало, но поделать все равно было
ничего нельзя, и столу оставалось лишь смириться. Смириться, да, да, конечно, но не оставить  попыток хоть как-то облагородить простонародную спутницу свою, дать ей хоть немного утонченности и изящества. Бедная скатерть, понимая свою простоту как ущербность, всегда безропотно сносила колкости стола и стремилась, по возможности, сгладить острые углы. Стол же, видя ее старательность, с коей она пыталась впитывать в себя хорошие манеры, которых у нее отродясь не было: кусок полотна, да еще подрубленный вручную, что с нее взять, понемногу стал проникаться к ней чувством, весьма похожим на уважение. А уж позднее появилась и привязанность. А если говорить о скатерти, так она от стола была просто без ума и в великом восхищении, и никогда не называла его иначе, как милостивый государь мой или свет души моей. Такой трогательный и искренний восторг не мог оставить  стол равнодушным, хотя, конечно, он и деревяшка. Но доброта и любовь она и деревяшке надобна. У всякого предмета своя энергетика имеется. У людей это называется душой, хотя, может, вы этого и не знаете, так как учили в школе, что есть одушевленные предметы, а есть – неодушевленные. Вот мебель – она неодушевленный предмет. Так думаем мы все, умные и взрослые. И только дети знают, что стол и стул тоже живые, а кроватка на ночь может рассказать добрую сказку. И что все вокруг живое и интересное. А потом детки вырастают и тоже говорят: это неодушевленные предметы. А сказка, рассказанная ночью кроваткой – о, Боже мой, какая чушь! Детские выдумки! Разумеется, кто же спорит…
 А время шло. Многое было непонятно обитателям коммунальной квартиры в новой наступившей жизни. Но что делать? Уж кто-кто, а мебель в жизни людей точно изменить ничего не может. Люди сами и то зачастую не могут! Новый комнатный жилец поселился на общей кухне – назывался радио. Шумный был до невозможности, слышно было его по всей квартире. И начиналось теперь каждое утро одинаково: «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля…». Он был немного заносчивым, зато знал абсолютно все. И постепенно стол стал чувствовать, как уходит его авторитет. Стол, конечно, огорчался, но гордость не позволяла ему показать свои чувства. И лишь добрая скатёрочка, верная его подруга, знала, как обидно было столу.
Но он не показывал вида, лишь изредка вздыхал:
 - Ну, что ж, новые времена – новые взгляды…
- Да уж, - как всегда подливала  масла в огонь лампа, - устарели вы со своими буржуйскими замашками, надо еще посмотреть хорошенько, а не враг ли вы народа, с вашим-то прошлым…
      Стол отмалчивался, а супружница – скатёрка завсегда вступала в перепалку:
- Сама ты враг народа! Это с тобой надо разобраться, а то светишь-то всем, не разбирая, и нашим, и вашим!
- Можно подумать, вы разбираете, кого кормите! – не унималась лампа.- Помним, помним ваше происхождение, господа монархисты!
- Кто? – возмущался  стол. – Ты говори, да не заговаривайся, ренегатка!
      Товарищ Сталин с портрета смотрел на происходящее, усмехаясь в усы.

                                                       (продолжение следует)

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #8 : 15-02-2014, 14:32:44 »
                                                VI.
      … Лето 1937 года хорошо запомнилось столу. Это лето выдалось жарким, как ежедневно сообщало радио. Хозяева сняли за городом дачу. Комната пустовала до осени. Раз в неделю заходила соседка полить цветы, и смахнуть пыль. В один из таких дней она несказанно удивила всех своими действиями. Женщина полила цветы, смахнула пыль, но не ушла, как обычно. Она внимательно осмотрела всю комнату, заглянула во все углы. Потом довольно долго изучала вид из окна (он был прекрасен, надо сказать). Затем тщательно измерила пядями расстояние от окна до двери, а потом расстояние от стены до стены. Лицо ее выражало упорную работу мысли: она что-то прикидывала в уме и так и эдак, и, судя по улыбке, появившейся на губах, осталась своими вычислениями и прикидками довольна. Вот она отложила в сторону тряпку, которой только что вытирала пыль и чинно уселась за стол. Положила перед собой чистый лист бумаги. Сидела так еще неподвижно минуты две, потом, наконец, видимо, собравшись с мыслями, написала, взяв хозяйскую ручку из письменного прибора: « Довожу до
вашего сведения, товарищ начальник НКВД, что в нашей квартире настоящее гнездо троцкистов!»
      Ручка обомлела, у нее от волнения и возмущения разом высохли чернила.
- Какое безобразие! – возопила она. – Это же неправда, ложь и провокация! Ничего подобного не было, нет, и быть не могло! Как вам не стыдно, гражданка! – скрипела в возмущении ручка, с трудом подчиняясь водившей ее руке. – Вы посмотрите, что она  пишет! Это же возмутительно, господа!...
      Гражданка соседка положила на место отказавшуюся писать ручку.
… ведутся антисоветские разговоры. Сборища студентов происходят регулярно, и гражданин Егоров не только не препятствует этому, а, напротив, всецело содействует и организует эти самые так называемые диспуты. Его жена также принимает непосредственное участие в этих подозрительных, если не сказать больше, собраниях. Ведутся клеветнические разговоры о Советской власти, и лично о товарище Сталине. Я, как честная гражданка и патриот своей страны, не могу спокойно смотреть на происходящее, и требую принять незамедлительные меры по пресечению деятельности этой антисоветски настроенной группы…- это все уже было дописано ею в своей комнате, совершенно другой ручкой, которая и не подумала возмущаться, а просто хорошо, без помарок, выполнила свою работу.
      Обитатели комнаты долго молчали. Что-то нехорошее, тяжелое повисло в воздухе. Всем было ясно: приближается что-то неотвратимо ужасное. СТРАХ. Он вошел в комнату и надолго там задержался. Он был невидим, но каждый его ощущал. И это ощущение было жутким.
      В конце августа вернулись хозяева. Загорелые, отдохнувшие, веселые и похоже, счастливые. За время, пока они отсутствовали, что-то важное произошло в их жизни. Стол и другие обитатели комнаты это поняли достаточно быстро по разговорам и счастливым улыбкам Вероники, ее матери и необычайной разговорчивости хозяина. Наконец, всех просветил диванчик. Уж он-то знал многое о своей молодой красавице-хозяюшке. Вероника собиралась по осени замуж, была, стало быть, влюблена и
необыкновенно счастлива. О досадном происшествии в отсутствии хозяев стали забывать, хотя совсем вычеркнуть из памяти это неприятное событие не давали газеты, которые каждое утро после
чтения хозяином, складывались на этажерку, и радио, крикливо оповещавшее все о новых процессах  врагов трудового народа. Заговоры. Кругом одни заговоры – троцкистов, бухаринцев, зиновьевцев, каменевцев, заговор Тухачевского и его клики… Страх вновь поднял свою голову. А в один из поздних вечеров, таких поздних, что хозяева уже были в постели, раздался настойчивый и грозный стук в дверь. Старые обитатели квартиры замерли в ужасе: и стол, и буфет и стулья сразу вспомнили такой же требовательный стук в дверь тогда, двадцать лет назад, когда в квартиру ворвались представители Петросовета, а в понимании мебели, так просто банда вооруженных грабителей.
      Обыск в квартире закончился только под утро. Испуганных, недоумевающих хозяев и даже Вероничку увели. Взять с собой разрешили только самый минимум личных вещей – предметы гигиены и смену белья.  Дверь закрыли на ключ и опечатали. Обитатели комнаты хранили гробовое молчание. В это утро молчало даже радио на кухне.
- Враги народа…- подражая акценту оригинала, сказал портрет товарища Сталина. – Ну, что замолчали? Или вы тоже из троцкистско-зиновьевской банды врагов Советской власти? А? Значит, надо дать поручение товарищу Ежову разобраться с вами.
      Скатёрочка задрожала и тихонько заплакала.
- Не бойся, - ободрил ее стол, крепко  прижимая к себе. – Мы только мебель, слава Богу, утварь, нас нельзя сослать или расстрелять.
- Зато можно отправить на свалку, - тяжело вздохнул старый буфет.
- Ну, что ж, каждому -  своё. Кому в музей, кому – в антикварную лавку, ну, а кому – на свалку… Судьба мебели неотделима от судеб народа – печально подытожил стол.
      И опять наступила тишина. Портрет товарища Сталина насупился и больше никого не задевал.


                                                                  (продолжение следует)
« Последнее редактирование: 15-02-2014, 14:36:36 от Светлана »

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #9 : 15-02-2014, 14:37:55 »
                                                  VII.
      Какое-то время ничего не происходило. Комната продолжала оставаться закрытой и опечатанной. Первой жертвой стали цветы. Они умирали тяжело. Сначала еще теплилась какая-то надежда, вот-вот сейчас откроется дверь и войдет, нет, вбежит радостная
Вероничка, или появятся степенные хозяева. Но дверь оставалась запертой, земля без полива «окаменела» и зеленые обитатели комнаты, мучаясь от жажды сначала желтели, потом теряли листья и с ними жизнь, и, наконец, тихо умирали, еле слышно шепча из последних силенок : пить…пить...умоляю.… Теперь они стояли в горшках увядшими, умершими, и будто служили молчаливым укором людям. На кухне бубнило как обычно радио, слышались шаги соседей за дверью. Хозяев не было. Постепенно комната приобрела нежилой вид, покрывшись слоем пыли. Появился запах одиночества. Обитатели комнаты изредка перебрасывались ничего не значащими фразами. Уныние воцарилось в этом маленьком мирке. Оно с каждым днем росло и будто обретало форму, и столу казалось, что вскоре кроме этой мрачной, холодной субстанции и не останется ничего не только в комнате, но и в мире.
      Все обрадовано встрепенулись и мгновенно стряхнули с себя оцепенение последнего тяжкого времени, лишь только в замочную скважину был вставлен ключ.
- Господи, - не удержалась лампа от восклицания. – Неужто вернулись?
      Все замерли в ожидании чуда возвращения любимых хозяев. Дверь открылась. Вошла Вероничка. Все оцепенели – так она изменилась. Не было больше Веронички – вошла чужая изможденная, бледная женщина, с чертами лица Веронички, но с потухшим взглядом и темными кругами под глазами. Она молча прошла к диванчику, не раздеваясь, почти упала на него, отвернулась к стене. Ни вздоха, ни всхлипа, будто умерла. Никто не проронил ни слова. Только портрет товарища Сталина тихонько промурлыкал:
« Долго я бродил среди скал,
  Я могилу милой искал,
Но ее найти не легко,
Где же ты моя Сулико…»
                   
…. Вероника не вела дневника, не разговаривала с любимым плюшевым мишкой, не доверяла свои переживания и тайны подушке. Поэтому долгое время все оставались в неведении. А Вероничка ждала ребенка. Никогда переживающие за нее вещи и предметы мебели не узнали, чего стоили девушке три месяца
холодной камеры Крестов. Никогда не узнали и хорошо. Хотя от переживаний мебель не может преждевременно состариться, поседеть, а то и умереть, как человек, но все же, повторяю, хорошо, что они никогда не узнали всего ужаса, пережитого Вероничкой. Эта светлая девушка была растоптана, унижена, да попросту почти убита. Живым осталось ее тело, оно вынашивало ребенка, что собственно сыграло, пусть маленькую, но роль в возвращении Веронички домой, а душа… Душа безвозвратно пропала. Часть умерла в Крестах, а часть отправилась по этапу за мамой на десять лет лагерей в далекий Колымский край. А папа… Папа был расстрелян в подвале Большого дома на Литейном. И самое страшное для Вероники было то, что она не смогла сказать ему: ее заставили отречься от него! Заставили жестоко и подло! И он, принимая смерть, так и думал, что любимая дочь отреклась, предала! Осознание этого было для Вероники невыносимым. Маленький малыш, ее ребенок, лишь он удерживал ее от смерти. Он жил в ней и рос, она не смела, не могла его убить. А если бы не он, ее сразу бы не стало…
      Отец ребенка никак не заявил больше о себе. Просто исчез из жизни Веронички, будто никогда и не было. Дочь врагов народа. И жениться? Свят, свят, свят.… Ну, кто возьмется осудить?
      Мебель осудила. Причем, не стесняясь в выражениях. Даже благовоспитанный и благородный стол не стал никого одергивать и стыдить. Вещи надо называть своими именами – такое есть выражение. Людей тоже надо называть своими именами, и пусть иногда это звучит не очень прилично, зато по существу. Не знала же мебель что 2 июля 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о проведении массовой карательной операции. По плану, утверждённому для Ленинградской области, «тройка» НКВД должна была в течение четырёх месяцев приговорить к расстрелу – 4 000 человек, а к заключению в лагеря и тюрьмы – 10 000 человек.
Все планы на аресты и приговоры были выполнены и перевыполнены. В 1937 году в Ленинграде расстреляны 19 370 человек; в 1938 году, согласно официальным данным, 20 769 человек. Среди них – рабочие и крестьяне, учителя и студенты, учёные и поэты, врачи, военные, железнодорожники, директора заводов и дворники. Все были зачислены во «враги народа». Отец ребенка Вероники в том числе. И его родители.  И не знала мебель, какими словами можно это все назвать. Вряд ли она бы подобрала эти слова.

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #10 : 18-02-2014, 17:56:06 »

                                            VIII.

19 мая 1938 года Вероника принесла домой это чудо. По-другому назвать это маленькое существо было не возможно. Чудо назвали Владимиром. Он родился в День Пионерии и все, разумеется, думали, что это имя ему дано в честь вождя мирового пролетариата товарища Ленина. Все, кроме грустной мамы да скромной обстановки комнаты на набережной реки Мойки. Они знали – назвали мальчика в честь расстрелянного деда, и отчество записали дедово. Чудо занесли в комнату и, первым делом, положили на стол. И стол по праву этим возгордился – только ему первому было доверено такое великое дело -  явление миру нового человечка. Человечка тем временем размотали. Он подвигал ножками, ручками, смотрел радостно на окружающий мир и улыбался во весь свой беззубый рот.
      Стол впервые видел таких маленьких людей и сразу даже не мог взять в толк, как из такой крохи вырастают такие здоровенные дядьки.
      С появлением этой крохи в комнате многое изменилось. Вероничка сделала небольшую перестановку, так было, по ее мнению, удобнее для малыша. А еще… после ареста в доме не осталось ни одной фотографии. Все были конфискованы, правда, не понятно, для чего. Вероника, в свое время когда-то учившаяся в художественном училище, нарисовала портреты отца и матери по памяти, и теперь они занимали место портрета товарища Сталина на стене. А портрет товарища Сталина куда-то был унесен и никто не знал куда, впрочем, о нем не любили говорить и вспоминать.
 А маленький Вовка рос, а вместе с ним оттаивала и Вероничка. Она вновь научилась радоваться жизни. Она стала почти что прежней, и только грустинка навсегда поселилась в ее глазах.
Никогда больше не исчезала. А жилось тяжеловато. Трудно было с работой, об учебе не было и речи. Исключили из университета сразу после ареста. А теперь с малышом на руках и без поддержки родителей, да с таким клеймом – из семьи врагов народа – Веронике иногда казалось, что у нее не хватит никаких сил, чтобы как-то свести концы с концами. Наконец, ей удалось найти работу посудомойки в какой-то рабочей столовой. Все вздохнули с облегчением – хоть будет хлеб.
      Действительно, стол это увидел первым, рацион немного улучшился. Проблема была в том, что не с кем было оставлять Вовку. Но и эта проблема вскоре разрешилась. Одна из соседок, за небольшую плату, взялась понянчить малыша в отсутствии матери.
      А для стола уже ставшая привычной процедура лежачего пеленания, сменилась процедурой сидячего ползункования. И пошло – поехало! Вначале ползание по полу между ножек стола. Затем хождение от ножки к ножке, с набиванием обязательных шишек об эти же самые ножки. Каждую новую шишку стол принимал близко, как свою.
- Так! – командовал стол. – Наизготовку, товсь, пошел! Тише! Тише! Тормози! Стой!
 Бум!
- А-а-а-а!
- Говорил же тебе! Ну-ну, все, все.…Не плачь, мужчины не плачут… Мужчины…огорчаются,- утешал Вовку стол.
- Ну, давай, наизготовку, товсь, пошел!
      Ему нравился этот карапуз, и он всячески старался быть лучшей няней-воспитателем из всего семейства. Претендентов на звание «лучшей» хватало. Но, по мнению стола, он был вне всякой конкуренции. Одно кормление чего стоило!
- Немедленно прекрати тащить к себе тарелку! Сядь, сядь ровно! Не маши руками! Локти, локти с меня убери! – призывал маленького Вовку к порядку стол. – Ложку за маму, ложку за па…ой, ну…за бабу, за каждую ножку по ложке! Нет, ну так не
пойдет, только три я насчитал… Ты из меня хромого-то не делай! Давай так: четыре ножки – четыре ложки. Да не ляпай на меня!
      Чего только столу за это время не довелось отведать: и манной каши, и супов, но в отличие от ребенка, стол не рос. Видно, не в коня корм. А Вовка рос, и вот ему уже год, а вот и два, а вот и три.
      Кем только стол не перебывал за это время! И лошадкой, и самолетом летчика Чкалова, и пиратским кораблем капитана Флинта, и графским замком, и необитаемым островом, и шалашом Робин Гуда, и еще много чем, на что только была способна фантазия соседского Мишки, который часто играл с Вовкой. Мишка был годами постарше, ходил даже в школу, во второй класс и уже много прочитал  разных книжек. Так что тут тебе и « Мы красные кавалеристы и про нас…», и «15 человек на сундук мертвеца, йё-хо-хо и бутылка рома…», « Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…», и « Если завтра война, если враг нападет…»
      И вот пришло завтра, и пришла война…
      В 12 часов 22 июня товарищ Молотов, заместитель председателя Совета  народных комиссаров СССР, нарком иностранных дел, выступил по радио с официальным обращением к гражданам СССР.
«… Сегодня в 4 часа утра…- сказал тревожно и серьезно товарищ Молотов, - без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбардировке своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас, Минск и другие…»
      Товарищ Молотов еще говорил, а у стола от волнения даже поблек лак под скатёркой.
- Война… Господи Боже, опять  с германцем, да что за напасть-то на эту страну! Только-только стало что-то налаживаться!
«… Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь и свободу! Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!» - так сказал товарищ нарком иностранных дел.
      Была объявлена всеобщая мобилизация.


Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #11 : 18-02-2014, 18:01:51 »
                                                IX.

      3 июля сам товарищ Сталин обратился к народу, назвав братьями и сестрами. Призвал все силы бросить на разгром врага. А враг уже успел захватить огромные территории от Балтики до
Черного моря. Шли ожесточенные бои. Ежедневные сводки с фронта были неутешительными.
      Первые снаряды разорвались в городе 4 сентября на заводах «Большевик» и « Красный нефтяник». Из районов Стрельни, Красного Села, Пушкино, поселка Володарского немцы методично стали обстреливать город. Звенели стекла в окнах, дребезжала посуда в буфете. Все замирали от ужаса. Воздушные налеты были хотя бы предсказуемы, звучали сигналы воздушной тревоги, и Вероника, если была в этот момент дома, хватала Вовку и бежала в бомбоубежище, если же ее не было, соседский Мишка тащил его с собой, никогда не бросал. По военным меркам Мишка был совсем взрослым, ему шел девятый год. Его мать работала на заводе и теперь практически не бывала дома.
      Артиллерийские же обстрелы начинались всегда неожиданно, в самое различное время суток, особенно в часы начала или окончания работы. Они вызывали большие жертвы среди населения, ведь снаряды рвались в переполненных трамваях, в очередях, на улицах.
      В то время ленинградцы, а уж тем более мебель, не знали, что на немецких картах « военными» объектами были обозначены музеи, дворцы, школы, больницы. Эрмитаж обозначен №9, Дворец пионеров №172, институт  охраны детства и младенчества №708…
      Хотя жизнь огромного города не останавливалась ни на минуту и в условиях жесточайших испытаний, обитатели квартиры на набережной реки Мойки с каждым днем и каждым часом чувствовали приближение чего-то ужасного и катастрофического. Даже стол, умница стол, который во все эти годы старался быть спокойным и невозмутимым, запаниковал.
- Это ка-ка-тастрофа! – он от волнения даже стал заикаться. – Второго сентября введены к-карточки!
- Успокойся, милый друг,- пыталась разрядить обстановку постаревшая, изрядно поблекшая скатерть.
- Да что ты меня успокаиваешь! – горячился стол, - Ты видишь, Вероничке полагается по карточке 400 грамм хлеба, она идет как служащая, а Вовке, мальчишечке и вовсе 300! Ну, как жить!? Нет, ну, ты мне скажи, как жить!? Да и что это за хлеб? – негодовал удрученный стол, - Овес, отруби, жмых.…Это разве хлеб?
            Стол еще не знал, что скоро увидит колбасу, паштет и студень из технического сырья и соевой муки. Он не имел понятия, что может быть съедобна целлюлоза. Все это было еще впереди: кисель из столярного клея, и сладкая земля с Бадаевских складов, пропитанная расплавленным сахаром. Стол не мог себе представить, что скоро все это будет за ним съедено, и это то, что поможет выжить в холодную зиму сорок второго года.
      6 сентября тяжелый снаряд разорвался на улице, прямо рядом с домом. Страшная ударная волна выбила окно в комнате вместе с рамой. Порванная занавеска затрепетала на ветру, обожженная и оглушенная.
- Господи, Боже мой! – хрипела она, бедолага, задыхаясь от горячего ветра, пропитанного гарью, запахом крови и кислым запахом тротила. – Там, там…на улице с распростертыми руками лежит убитая женщина! Рядом валяется корзина с продуктами…- Господи, мой Боже! – кричала опаленная занавеска, - Там, там…забор скошен и обагрен кровью, на нем налипли куски размозженного человеческого тела, окровавленные осколки костей…Господи, мой Боже!- завыла занавеска, следующим порывом ветра сорванная с покосившейся багетки. – Прощайте! Прощайте, друзья! – и она полетела над огромной воронкой у дома, над разорванным пополам телом беременной женщины, она увидела даже трупик почти доношенного младенца. Занавески не умеют плакать, она же, пролетая над усыпанным битым кирпичом и еще каким-то мусором двором, над пятью трупиками девочек в возрасте 5-6 лет, которые лежали полукругом, в том же порядке, как стояли тут до смерти, играя в мяч, зарыдала. Её слезы были горьки и черны, черны, как едкий дым вспыхнувшего в одной из квартир пожара…
 В начале ноября немцы заняли Тихвин. 9 ноября муки в городе осталось на 24 дня. С 13 ноября по рабочей карточке полагалось 300 грамм хлеба, остальным – по 150 грамм. С 20 ноября – 250 грамм на рабочую карточку, по 125 грамм – на детскую и иждивенческую. Иждивенцами были старики и инвалиды.
      Не было света, отопления и воды. В буржуйке по очереди сгорели стулья, этажерка, книги. Сгорел бы и буфет, но у Вероники просто не было сил, чтобы его разбить на дрова, поэтому сгорели только дверцы и ящики.
       Дневной рацион состоял из одного - двух сухариков и кружки горячей воды. Соседского Мишку мать отправила с бабушкой в эвакуацию, сама стала практически жить на заводе, приходить домой не было сил, вот и спала на куче ветоши прямо у станка в цеху.
      Вероника тоже теперь работала на заводе, никто и не вспомнил, что она дочь врагов народа, вернее, может быть и вспомнили, но когда люди стали гибнуть от голода и холода тысячами, ее поставили к станку. Стала получать рабочую пайку, но так как практически всю ее отдавала Вовке, силы ее таяли с каждым днём. И однажды она не пришла с работы. Никто так и не узнал, что же произошло с ней: попала ли под артобстрел, умерла ли от истощения или замерзла где-то, от голода упав и не сумев подняться. Да и узнавать-то было некому: в пустой промерзшей квартире остался стол, старик буфет, даже не весь, а лишь его часть, буржуйка, которая без дров была бесполезной, Вовкина кроватка, да диван Веронички, на который она уже никогда не приляжет. Болтушку лампу еще в начале осени сменяли на две пачки горохового концентрата.
      В комнате было холодно и страшно. Страшно оттого, что сюда пришла смерть. Постепенно умерли все люди в квартире, те, кто остались в осажденном городе, один за другим.
      Странно, но говорило радио. От этого было еще страшнее. В пустой квартире играла музыка, читала стихи Ольга Берггольц, пронзительно, страстно. Ее слушали притихшие испуганные вещи, те, что остались.
      Вовка был еще жив. Он тихо умирал в своей кроватке. Умирать от голода и холода не больно. Просто засыпаешь и все.
- Вовка, Вовка, миленький! – отчаянно звал его стол. – Ну, не спи! Не спи же! Может мама вот-вот придет, задержалась на работе. Принесет тебе поесть! Согреет! Не спи, родненький! Да не спи же! – потемнел даже лак у стола от отчаянья.- Вовка, я вспомнил, вспомнил! Ты только встань, мальчишечка, у меня там, под столешницей сухари! Слышишь! Играли вы с Мишкой в Робинзона Крузо! Да запасы себе делали! Вовка, родненький, там у меня сухари! Я вспомнил! Ты только встань!- молил, хрипя в изнеможении стол. – Да толкните же вы его!
       И кроватка толкала, как могла, и одеяльце кололось и сползало, лишь бы разбудить Вовку. Мальчик услышал отчаянные вопли стола.
- Сухарики? – спросил полушепотом, и не слышно почти совсем. – В Робинзона  играли с Мишкой? – разлепил глазки мальчик, сполз с кровати.
      Не умеют столы плакать. Не правда. Стол заплакал. Тоненькие пальчики нашли, нащупали в щелях под столешницей сухарики, маленькие, чуть тронутые плесенью, твердые, как камешки, но съедобные все равно!
      Вовка сосал их как раньше до войны леденцы - монпансье.
- Тут много еще! – гладил он ножку стола. – Много, столик, даже маме хватит, когда придет…
      Через четыре дня Вовку нашли. Специальные команды обходили ленинградские квартиры. Хорошо, что дверь была не заперта. Мальчик был еще жив. Он с кровати перебрался под стол. В щелях под столешницей больше не осталось ни единой крошки.
      Вовку увезли, а квартиру опечатали. 25 декабря норму прибавили: 530 грамм для рабочих и 200 грамм по детским карточкам. Хорошо, что мебели не нужна пища. Эту зиму никто бы из обстановки квартиры,  не пережил, как проживавшие здесь когда-то люди.





 

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #12 : 18-02-2014, 18:03:27 »
                                                 X.

Если бы стол умел писать, то он написал бы много рассказов. Долгими холодными  вечерами он рассказывал обитателям дачного домика истории, свидетелем которых он был за свою долгую жизнь. Вот сегодня, вспоминая страшные блокадные дни, посерел даже с виду. Сколько лет прошло, а вспомнить и сейчас тяжко. Стол не любил осени. Осенью всегда случались разные неприятности. Вот и сюда, на дачу, его увезли осенью 2001 года, с первыми заморозками. Стол тихо плакал от обиды, но этого никто не видел. Родной скатёрочки давно не было с ним, а занявшую ее место дурно пахнущую клеенку он тихо ненавидел.
       Расселялась коммуналка. Люди были суматошны, озабочены, но радостны. Только радости в глазах Вовки, ну, теперь, конечно Владимира Владимировича стол не разглядел. Состарился не только стол, его Хозяин тоже был стар, сморщен и болен. На него не очень-то обращали внимание, он сидел у стола, дрожащими руками все гладил  его растрескавшуюся столешницу. Стол расстроено поскрипывал. Они прощались. Как же это больно.… Даже деревяшке. Старому, рассохшемуся, местами облезлому столу. По щекам Владимира Владимировича текли слезы.
      Дочь что-то резко ему говорила. Стол не очень прислушивался. Он впитывал тепло хозяйских рук, он вдыхал хозяйский запах. На столешницу капнули соленые стариковские слезы. Стол впитал их. Они вошли в него и растворились там, в самой его глубине, в сердце – сказали бы люди.
      Старик умер вскоре после переезда. Стол это почувствовал. Скрипел печально всю ночь.
- Развалина старая! Хватит скрипеть! – не выдержала клеенка. – Дай покоя!
      Стол ничего не ответил. Он перебирал в памяти все, связанное с незабвенным, обожаемым Вовкой. Вернулась из ссылки мама Вероники, разыскала каким-то чудом Вовку – это весна сорок седьмого. Пошло все на лад – и новые жильцы появились, и новая мебель. Выучился Вовка – умница и красавец.  Постигал науку с ним и неизменный стол. Столько книг вынес на своем горбу – то есть столешнице, не рассказать.
 Вздохнул стол – пролетела жизнь, как один миг. Новая жизнь, новая мода, новая мебель. Появился важный гарнитур, стол-книжка, чудо - юдо телевизор. Но не только стол и прочую старую мебель списали со счетов – отправили на дачу. Вместе со старой мебелью будто списали и дедушку Вову. Старый, угрюмый, замкнутый, странный - с точки зрения многих, он не вписывался в картину наступившего времени.
      В новой квартире ему было неуютно и одиноко. Он не смог там прижиться. Старый холодильник, привезенный последним на дачу, рассказал, что Владимир Владимирович ушел из своего нового дома, хотел поехать сюда, на дачу, но на вокзале стало плохо с сердцем. Так и умер.
- Не вынес разлуки… - печально подытожил холодильник свой рассказ.- Все ходил по комнате, оглядывал ее и вздыхал: « Все чужое.… Все чужое…» Судьба…
      Стол ждал весны. Весна должна была принести с собой что-то светлое. Весна всегда приносила надежду. «Так будет и в этот раз!- думал стол. Теперь он больше разговаривал сам с собой. Дура- клеенка не могла заменить задушевную скатёрочку.
      Весна пришла и принесла перемены. Хозяева опять сменили в доме мебель. И теперь в домик переехал спесивый стол-книжка, светлый сервант под орех и мягкий диванчик.  Платяной шкаф вынесли в сарай, где в него сложили инструмент, а старый диван вывезли на свалку. Стол был тоже выдворен вон и оставлен под яблоней. Стол не знал, то ли ему радоваться, то ли огорчаться. С одной стороны – на природе, такая благодать, особенно утром: свежий воздух, солнечные лучики, пробивающиеся сквозь густую крону яблони. Хозяева не особо беспокоились о том, что ветки дерева надо проредить. Таким образом, стол в жаркий полдень не страдал от зноя. Но с другой стороны – за летом пришла осень, а за осенью – зима. Дожди, ветер, мороз и снег сделали свое черное дело – и так уже далеко не молодой стол за один год даже не постарел, а одряхлел. Он был теперь стар, болен (рассохлась столешница и ножки) и одинок. Клеенку сорвало и унесло ветром. На что он не любил ее, а все же остаться совсем одному ему было и непривычно и обидно и даже страшно. Печальное зрелище являл собой когда-то изящный, тонкой работы стол, созданный для
знатных покоев из белой акации. Теперь он мок под дождем, потемневший, потрескавшийся, облезлый. Но он не был жалок, и этот свой отрезок жизни проживал с благородным достоинством. Ни на что не жаловался, ни на кого не обижался, не стонал и не плакал – сушил на себе яблоки и сливы. Как умел в данных обстоятельствах, так и служил предавшим его хозяевам. Впрочем, они не знали, что предали стол. По их мнению, ничего страшного не произошло: отслужил свое - и на дачу. Скажи спасибо, что не на свалку. Рухлядь ведь.



Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #13 : 20-02-2014, 13:49:21 »

                                                 XI.
      Уже в начале зимы вместе с выпавшим снегом случился еще один поворот судьбы стола. Пожаловали на дачный участок гости. Две небритые личности бомжового вида. Они явно искали, чем поживиться. Но металлическая дверь в дом послужила им преградой. То ли не захотели возиться, то ли побоялись поднять шум, ведь сторожка располагалась на соседней улице. Довольствовались всякой мелочевкой из запертого на простую щеколду небольшого сарайчика, да утащили бедолагу-стол с собой.
Тащили они его сноровисто и быстро. Стол обреченно вздохнул – вот он, последний рубеж – свалка или костер.  Ну, что ж, ему не было стыдно за свою прожитую жизнь. Пока его волокли, перед его мысленным взором встал сначала штабс-капитан - его первый любимый хозяин. Стол попрощался с ним, не забыв и его приятное семейство. Потом Вероничка и родители ее, милейшие люди возникли в памяти. Стол нашел добрые слова и для них. Владимиру Владимировичу, незабвенному Вовке, любимцу, выращенному, выпестованному даже прошептал:
- Ну, вот и мой черед настал. Жаль только, тебя рядом нету, с тобою мне и смерть на костре не страшна. Хорошо, что милая скатёрочка моя не дожила до этого, не видит меня теперешнего. Так и ушла, запомнив меня еще крепким и импозантным.… И милая кружевная барышня моя, любовь моя первая.…Прощайте все, кто меня знал, прощайте все, кого я за эти годы накормил и
может, чему-то научил. Всем спасибо за то, что вы были в моей жизни! – так сказал стол, и удивительно спокойно ему стало.
      В сущности, ничего страшного оказывается, в смерти нет. Просто и для стола не больно. Он же деревянный. Людям, безусловно, сложнее. Но ведь на то они и люди. Стол был готов.
      Но смерть откладывалась на неопределенный срок. Его притащили в небольшой овражек, где как оказалось, обосновались бомжи. У них там даже был налажен какой-никакой быт. Примитивный, конечно, у стола вид этого убожества вызвал даже легкий шок.
      Какое-то подобие шалаша, домика из картонных коробок, обтянутых целлофановой  пленкой, веток и отходов стройматериалов. Таково было новое жилище стола. Бомжи
втиснули стол в свой шалаш. Внутри были кучи тряпья, нескладный, сбитый из досок топчанчик и буржуйка. Вот и вся обстановка. Да, еще в углу большая коробка, а в ней невесть что. Видно все, что надобно этим двум угрюмым, дурно пахнущим людям.
      Стол вздохнул. Лучше бы в костер. Быстро, дешево и сердито. Но, видать, не судьба…
      Сквозь непрочную крышу, если конечно, это несуразное сооружение можно было назвать крышей, были даже видны звезды. Стол любовался ими. Больше ничего ему не оставалось. Мучила бессонница.  С обитателями убогого шалаша он пока еще не разговаривал. Сам не заговорил первым, а старожилы настороженно отмалчивались. Так и пошли дни его новой жизни. Ночью он любовался звездами и тихо, почти что неслышно, напевал любимый романс об акации с душистыми гроздьями – это все, что осталось у него от прошлой жизни. Он сначала пребывал в страшном унынии, но постепенно уныние сменилось безразличием. День прожит и, слава Богу…
       Ничего не интересовало его, а, впрочем, ничего и не происходило. Будь стол человеком, он, наверное, сошел бы с ума. Но он был столом и поэтому оставался в здравом уме и памяти. Память, да, вот еще что скрашивало его нынешнее существование. Ах, как же жаль, что никто не хотел слушать его рассказов о былом, интересном и незабываемом времени – времени его
молодости и превосходного положения. Времени его триумфа в роли кормильца целой семьи, и хранителя добрых и важных для каждого человека традиций! Нынешние его хозяева вызывали у стола сначала лишь отвращение, позднее к этому чувству прибавилась жалость. Потом уже сам стол не мог разобраться в своих чувствах: чего же было больше.
      Однажды стол  вступил с одним из хозяев в разговор. Этого представителя человеческой породы, ныне спившегося и опустившегося до края, до предела, назвали, наверное, хорошим добрым именем. Но это имя было неизвестно столу. Он знал его под прозвищем Каблук. Стол просто не мог больше молчать и высказал все, что думал: и о Каблуке, и о его приятеле по прозвищу Лис.
      Стол подумал, что вся его гневная тирада ушла в никуда, но неожиданно услышал:
- Да что ты понимаешь, деревяшка!- обернулся к нему Каблук и добавил такие слова, которые приличному столу нельзя повторить.
Глаза Каблука были мутные, лицо как всегда грязное и заросшее щетиной. Он был пьян до такой степени, когда обычный человек просто валится с ног и отключается. Кажется, это называется,  пьян мертвецки. Но Каблук, правда, не твердо, но стоял на ногах и с трудом, но ворочал языком.
- Дурища стоеросовая, чего вылупился? – Каблук погрозил столу кулаком. – Учить меня? – и он со всей силы, которая еще оставалась в его опьяневшем, отупевшем от алкоголя организме грохнул кулаком по столешнице.
      Стол охнул, скрипнул, но не испугался.
- Вы можете орать сколько вам угодно! – твердо сказал он, понимая, что Каблук его слышит. – Но даже таким, как вы, совсем не надо уподобляться свиньям! В свинарнике и то, наверное, чище, чем у вас. Где едите, там и гадите, прости, Господи! Тьфу на вас! И что вы мне сделаете? Я вас не боюсь! И не смейте при мне материться!
- Эх, ты… - неожиданно смягчился Каблук, перестал потрясать кулаками. – Свиньи.… Вот и ты туда же.… А может у меня… Я… У меня душа, как это…ну, как ее…как цветок.… Эх, тварь ты
деревянная, а все туда же, жизни учить! Вот разрубаю к такой-то матери и амба тебе!
      Стол промолчал. Он был удивлен потоку красноречия Каблука. До этого он слышал здесь только мат. Были бы у стола уши и те отсохли бы.
      Можно сказать, что с этих пор они подружились. Громко, конечно, сказано, но стали они беседовать с Каблуком едва ли не каждый день. Беседу всегда начинал Каблук.
- Ну, чё, дубовый?
- Сам ты дубовый, я из акации…
- А-а-а… Акакиевый, тьфу ты, а – а - акациевый.… Буду звать тебя Акакий. Слышь, Акакий, а ты случаем не доктор? У меня что, «белочка»? Со столом уже бакланю…
      Стол обижал, конечно, этот пьяный разговор, но даже в такой ситуации он оставался верен себе – пытался что-то втолковать
человеку, пусть даже и такому, как этот Каблук. Не всегда же он был Каблуком, было и у него детство, была и юность, не родился же он таким!
- Ну, как тебе не стыдно, ну что ж ты окурки-то об меня тушишь! Я же стол, за мной сидят, за мной едят! Я благороден от рождения своего! Стол испокон веков почитался, уважением завсегда пользовался! Мы, столы, в чистоте должны всегда содержаться, даже в избах, где топили по-черному, всегда скоблили столешницу-то! И локти на стол не положено водружать опять же из почитания! А ты? Иль ты нелюдь?
- Да пошел ты! – свирепел Каблук,- Дождешься, раздербаню и сожгу к едрени-фени!
- Да слышал я уже угрозы твои. Да что они мне? По мне лучше уж в костер, чем жить в такой грязище и непотребстве! Ты язык – то русский уже позабыл. И похож на что? Не человек, а жуть жуткая, прости за тавтологию. Что ж, ты нищ, и голоден, а что воды нет морду с утра ополоснуть?
- Морду? Ты ж кулюторный! Лицо!
- Да какое же это лицо? Это – морда, пострашнее зверской! Зверье и то себя в порядке держит, хоть кошку возьми, хоть собаку!
- Да достал ты уже своими нравоучениями! – орал Каблук иной раз выходя из себя, а стол все свое долдонил. Деревянный, непрошибаемый…

Оффлайн Светлана

  • Модератор
  • Товарищ
  • ****
  • Сообщений: 142
  • Country: ru
  • Репутация: +2424/-0
  • Пол: Женский
    • Просмотр профиля
Re: Жил-был стол.
« Ответ #14 : 20-02-2014, 13:51:10 »
                                                   XII.
      Невероятно, но факт – достал все же Каблука.  Стол даже и сам не ожидал. В одно воскресное утро, Каблук встал спозаранок и куда-то ушел. Вернулся – стол обомлел от неожиданности. Чистый, умытый, побритый и в другой одежде, не совсем новой, но опрятной. Стол даже произнести ничего не успел, Каблук опередил:
- И молчи и даже ничего не говори мне! Где Лис?
- Откуда ж я знаю? – удивился стол.
Каблук молча стал разгребать кучи тряпья. Все сложил в коробку в углу, потом все это вынес.
- Что это? – тихо спросил топчан. – Меня это пугает…
- Да уж…- неопределенно ответил стол. – Что бы это значило?
       Каблук вскоре вернулся, в руках его был веник из обломанных веток, он связал их бечевкой и принялся выметать сор. Стол молчал. Но радость его переполняла. Неужели!? Неужели достучался до души Каблука? Каблук работал молча. Принес воды в какой-то плошке. Вымыл столешницу. Стол покряхтел от удовольствия, потом осторожно спросил:
- Ты где был?
- Где надо, там и был. Что ты пристал? Убрался – опять ему не так! Че еще надо?
- Ну… - стол замялся, боялся спугнуть, - Не мешало бы застелить чем-то и меня и топчан.
- Твою дивизию! – Каблук махнул рукой, вышел.
- Ну, вот, обиделся, наверное…- тихо сказал топчан.
      Вернулся Каблук приблизительно через час. Стол и топчан в один голос ахнули. Он принес какую-то клеенку, пусть и с оторванным углом, а еще добротную, и  плед, прожженный в одном месте, но красивый такой, в клеточку.

- Вот еще, мать всегда так делала… - Каблук водрузил на стол обрезанную пластмассовую бутылку из под пива с веточками вербы.
- Батюшки-светы! – только и охнул стол, топчан тот вовсе потерял дар речи.- Красота-то какая…
- А то…- подобие улыбки скользнуло по лицу Каблука. – Пасха скоро.…Во.… Пойдет? – он водрузил на топчан вышитую подушечку-думку.
Стол помолчал немного, потом сказал:
- Пойдет, конечно, уважаемый, да только украл ведь…
Каблук хмыкнул:
- Не гони, дубовый, в этот раз все по-чесноку. Не украл – сами дали. Дачники.… Видать им уже без надобности, а я взял…
- Ну, коли не обманываешь, то очень хорошо все, ты мне скажи, как тебя звать-величать?
- Как? Каблук я.
- Да это кличка какая-то собачья. Мама - папа как звали-то?
- Петькой…
- О, Господи, дай терпения! Вам уважаемый уже пятый десяток идет, какой же Петька, отчество есть у тебя?
- Ну, а то, Иваныч я.
- Ну, вот, стало быть, Петр Иванович, с вербным воскресением тебя! Дай Бог тебе терпения и здоровья!
- Ну, спасибо, и тебе не хворать! – Каблук засмущался, - Слушай, я шизанутый что ли? Мне что, уже в дурку надо?
- Почему?
- Ну, как почему, со столом говорю, нормальные-то люди не говорят!
- Нет, ты нормальный, просто видно у тебя дар – чувствовать энергию вещей и понимать ее. Это редко встречается. У детей маленьких всегда этот дар есть, но потом он утрачивается с возрастом, потому что человек становится рациональным, не эмоциональным.
- Ой, не грузи меня, ладно?
- Ты, Петр Иванович, на бутылке этикетку сдери, будет полноценная ваза, а так – Клинское пиво. Не порядок…
- Ну, ты и зануда! – буркнул Петр Иванович, но этикетку содрал.
« Прямо идиллия… - подумалось столу, - не к добру…»
      Жизненный опыт не обманул. Когда явился Лис, все кончилось безобразной дракой. Правда, надо отдать должное Каблуку, вернее, теперь Петру Ивановичу, не он ее начал.
- Ох, - с порога пьяно засмеялся Лис, - Каблук, ты, что ли Каблучиха теперь?  Ну, тогда, жена, жрать давай!
      Каблук – Петр Иванович сразу с размаху ему и дал прямо в нос. И пошло и поехало! Досталось и столу. Правда, надо признаться, как показали дальнейшие события, был в этой неприятности и положительный момент. Дружба с Лисом на том и кончилась. Каблук больше Лиса не пустил, вещи его выбросил и стал жить один. И это явно пошло ему на пользу.
      Пить стал намного меньше, отдалился от остальной бомжовой братии. Его тоже стали сторониться, но это Каблука не волновало, он все знай себе со столом беседовал. Разговоры вели все за жизнь, тяжелая она была у Петра Ивановича, не мед, и беседы эти дали ясно понять столу, что было все же в жизни этого человека и что-то хорошее, не совсем еще все пропито. Что-то в душе осталось.  Может и немного, но человеческого. Во всяком случае, так столу казалось. Стол от души радовался – в трезвой голове и мысли появились трезвые. Песни вот душевные по вечерам стали петь, как
в добрые старые времена. Жалостливые. Особенно любил Каблук вот эту:
« Ох, умру я, умру я,
    Похоронят меня,
    И никто не узнает,
    Где могилка моя…»
Кто про что, а стол пел все про ветки душистой акации.